Первое чтение Парабиблии: от «я бог» до «я в каждом автопортрете»
Первое чтение Парабиблии — 144 короткие фразы без привычной пунктуации. Некоторые похожи на заповеди, другие — на афоризмы, угрозы, формулы, бытовые советы, загадки или обрывки разговора.
Читать их по одной легко. Гораздо интереснее прочитать подряд.
Тогда обнаруживается вещь, которую отдельная фраза показать не может: у Первого чтения есть движение.
Оно начинается:
«я бог землян красоты и жизни».
И заканчивается:
«я в каждом автопортрете».
Между этими двумя заявлениями говорящий успевает предъявить себя человеком любящим и карающим, живым и абсолютным, нуждающимся в человеке и распоряжающимся человеком. Он говорит о воде и Вселенной, деньгах и душе, нутриентах и вере, смерти и красоте.
Получается не систематическое богословие. Получается портрет говорящего.
И этот портрет далеко не всегда удобен.
«Я бог»
Первая фраза не доказывает существование Бога:
«я бог землян красоты и жизни».
Текст вообще не начинает с доказательств. Он начинает с представления.
Говорящий сразу занимает первое лицо.
Дальше он распоряжается:
«ошибись прощу убей убью»
«проси дам требуй забуду».
Это не безусловно добрый Бог, которого можно получить из текста, отбросив неприятные места. «Прощу» здесь соседствует с «убью», «дам» — с «забуду».
И это соседство нельзя исправлять комментарием.
Голос Первого чтения бывает заботливым, жестоким, ироничным, повелительным, почти бытовым. Иногда он говорит как абсолют, иногда — почти как собеседник.
Уже в первых фразах появляется одна из страннейших команд:
«труди судьбу труди себя труди бога».
«Труди себя» понятно.
«Труди судьбу» труднее.
«Труди бога» в начале чтения почти невозможно объяснить.
Лучше пока не объяснять.
Текст вернётся к этому значительно позже.
Работа вместо благочестия
Затем начинается серия почти рубленых правил:
«работа честь»
«чистота помыслов обязанность»
«старание долг»
«путь без остановок»
«творчество без мук»
«совесть источник»
«хитрость тупик».
Это уже похоже на этику. Но этика странная для религиозного текста.
Работа занимает в ней больше места, чем обряд.
Творчество — больше, чем покаяние.
Жизнь не предлагается терпеть:
«люби жизнь».
Через десять фраз требование становится сильнее:
«рискни быть жизнелюбом».
Почему жизнелюбие требует риска, текст не объясняет.
Именно здесь важно сопротивляться соблазну объяснить всё за него.
Парабиблия часто не строит переход между двумя понятиями. Она сталкивает их.
Читателю приходится делать остальное.
Бог говорит языком земли
В Первом чтении почти демонстративно отсутствует граница между сакральным и бытовым.
Здесь появляются:
архитектура,
фундамент,
монета,
дом,
гонка,
гламур,
деньги,
вода,
нутриенты,
трава.
«купи дом внутри себя».
Через двадцать фраз:
«пей воду ешь нутриенты»
«химия не пища»
«трава чудо гибкости».
И сразу после этого:
«объясни вселенную жадностью бога».
Перехода нет.
От нутриентов — к Вселенной.
Это характерный приём всего чтения. Оно не повышает голос перед разговором о Боге и не понижает его перед разговором о теле.
Если Бог здесь имеет отношение к жизни, значит, ему принадлежит всё поле жизни сразу.
Чувство против определения
Рано появляется:
«самую истину учуй душой».
Значительно позднее:
«ошибка верить определениям верьте чувствам».
А почти в финале:
«молиться излишне просто чувствуй бога».
Это уже не случайное повторение.
Три фразы образуют линию:
учуять истину → не доверять определениям → чувствовать Бога.
Первое чтение последовательно подозрительно относится к окончательным рациональным конструкциям.
Ещё резче это выражено здесь:
«умом ограничивают верой бесконечат».
Можно спорить с этой формулой. Но трудно не заметить её устройство: разум связывается с границей, вера — с бесконечностью.
Именно поэтому язык Парабиблии нельзя до конца переводить на язык нормального философского трактата. При таком переводе он станет понятнее — и потеряет часть самого себя.
«Щадите бога»
Примерно в середине текста происходит первый серьёзный слом первоначальной вертикали:
«щадите бога я живой».
Это неожиданная фраза.
До неё говорил тот, кто распоряжался, запрещал, прощал, давал и угрожал.
Теперь оказывается, что его самого следует щадить.
Причина названа предельно просто:
«я живой».
Не «я милосерден».
Не «я всемогущ».
Я живой.
Эта формула делает Бога Первого чтения уязвимым.
Но превращать его вследствие этого в исключительно мягкого Бога нельзя. Через несколько десятков фраз тот же голос скажет:
«я забираю тупиковых ясные живут»
«забираю моральных уродов красивые живут».
В тексте присутствуют обе стороны.
Уязвимый Бог остаётся Богом, способным заявлять право отбирать жизнь.
Первое чтение не разрешает этого противоречия.
Комментарий тоже не должен его разрешать.
Человек нужен Богу
После «щадите бога» появляется:
«бог для вас вы для бога».
Формула симметрична.
Человек перестаёт быть только получателем.
Позднее это становится значительно радикальнее:
«человек бесконечное обновление бога»
и сразу:
«бог живет жизнью человека богу сложно без человека».
Вот здесь можно вернуться к раннему:
«труди судьбу труди себя труди бога».
Теперь «труди бога» получает возможное объяснение внутри самого текста.
Если человек — «бесконечное обновление бога», то изменение человека каким-то образом касается и Бога.
Но текст идёт дальше.
Он не просто говорит, что человек полезен Богу:
«богу сложно без человека».
Зависимость становится взаимной.
Это уже очень далеко от простой конструкции «всемогущий создатель — зависимое создание».
Первое чтение сначала устанавливает вертикаль, а затем само её ломает.
Бог не становится добрее
Здесь особенно легко подсластить текст.
Не следует.
Рядом с утверждением взаимной необходимости остаются фразы:
«я забираю тупиковых ясные живут»
«забираю моральных уродов красивые живут».
Ещё раньше:
«опасайтесь вранья врать самоубийственно».
Позднее:
«чего не даю не получишь»
«чем не озадачу не придумаешь».
Это не либеральный Бог, постепенно выясняющий, что человеку разрешено всё.
Он одновременно требует человечности и оставляет власть за собой.
Даже формула:
«храни человечность это всё что нужно»
не отменяет предыдущей жестокости.
Она существует рядом с ней.
Возможно, именно поэтому говорящий ощущается не набором нравственных положений, а характером.
Смерть
В 121-й фразе:
«ни зачатий ни родов ни смертей несбыточно».
Следом:
«умрут все максимум жизни 200 лет».
Эти две строки нельзя растворить в общей риторике жизнелюбия.
Первое чтение, которое постоянно говорит о жизни, прямо устанавливает её предел.
По самому Первому чтению невозможно уверенно решить, является ли «200 лет» буквальным пределом, пророческой формулой, гиперболой или элементом более крупной системы, объяснение которой находится за пределами этого текста.
Поэтому здесь разумнее остановиться.
Фраза говорит то, что говорит:
«умрут все».
Именно рядом с этим особенно резко звучит постоянное требование любить жизнь.
Бог получает имя
До определённого момента говорящий — просто «я» и «бог».
Затем:
«у бога имя ааб я ааб».
Это первое самоименование.
Бог Первого чтения теперь не только грамматическое «я». У него есть имя: Ааб.
А через тринадцать фраз появляется другое имя.
Владимир.
И появляется оно в одной из важнейших строк всего Первого чтения.
1:106
Фраза записана без пунктуации:
«автор я владимир делит эмоции на слова».
Её легко прочитать неверно.
Согласно объяснению Владимира, членение следующее:
«автор я / Владимир делит эмоции на слова».
Это принципиально.
Текст не называет Владимира автором.
Наоборот, говорящий оставляет авторство себе:
«автор я».
Владимиру приписывается другая функция:
«делит эмоции на слова».
Здесь необходимо отделить то, что утверждает текст, от того, что можно установить извне.
Владимир описывает получение Парабиблии как радиэстезический процесс: последовательность определялась побуквенно. Владимир не получал готовую мысль, которую затем свободно пересказывал своими словами. По его свидетельству, принималась буква за буквой; разделение полученной последовательности на слова осуществлял он.
Подтвердить из самого текста заявленное происхождение невозможно.
Но для литературного анализа важнее другое: сам текст предлагает собственную модель авторства.
В ней автор — говорящий.
Владимир — участник превращения чего-то названного «эмоциями» в слова.
Это чрезвычайно необычное самоописание.
Буква, слово, эмоция
После понимания 1:106 иначе выглядит весь язык Первого чтения.
Он сжат до предела:
«химия жизни физика гармонии математика успеха»
«умом ограничивают верой бесконечат»
«пустота души плюс бог равняется успех».
Связи между словами часто не названы.
Пунктуации нет.
Читатель вынужден сам определять отношения между элементами.
И вдруг ранняя команда:
«экономь слова»
начинает выглядеть не только советом человеку, но и описанием собственного метода Парабиблии.
Текст действительно экономит слова.
Иногда — почти до разрушения нормального предложения.
1:106 показывает цену этой экономии особенно хорошо.
Без смысловой границы:
«автор я владимир…»
можно понять одним образом.
После установки границы:
«автор я / Владимир…»
смысл меняется радикально.
То есть деление действительно производит смысл.
Это не доказывает заявленный механизм возникновения текста.
Но это объективное свойство самого текста.
Автор и посредник
Здесь возникает одна из центральных конструкций Первого чтения.
Если принимать его собственное самоописание, схема выглядит примерно так:
Ааб — автор.
Эмоция — исходное содержание.
Владимир — тот, кто делит его на слова.
Парабиблия — получившийся словесный объект.
Однако есть ещё один участник — читатель.
Потому что после разделения эмоции на слова происходит обратная работа.
Читатель получает слова:
«твоя мечта друг врага»
или
«половина бывает больше целого не только в математике бог твоя половина»
и вынужден собирать отношения между ними.
Получается почти зеркальный процесс:
нечто целое → слова → снова целое.
Если 1:106 действительно является ключом к форме текста, Парабиблию недостаточно просто «расшифровать». Часть её устройства состоит именно в том, что окончательная связь не всегда дана.
«Чудо встреча»
После утверждения:
«человек бесконечное обновление бога»
появляется ещё одна концентрированная формула:
«у бога бог у человека человек чудо встреча на земле».
Её синтаксис допускает толкования.
Но центральное соединение трудно не заметить:
чудо — встреча.
Это существенно для текста, в котором слово «чудо» уже появлялось:
«чудо в сказке в жизни бог».
Чудо здесь не обязательно фокус и не обязательно нарушение физического закона.
Оно связано с присутствием Бога в жизни и со встречей на земле.
Именно «на земле».
Первое чтение вообще удивительно мало заинтересовано в загробном мире.
Его пространство — жизнь.
Его адресат — живой человек.
Его Бог говорит:
«я живой».
Правил становится меньше
К концу происходит странное сокращение системы.
Сначала Бог даёт множество распоряжений.
Но постепенно остаются всё более простые вещи:
«храни человечность это всё что нужно»
«люби бога этого достаточно»
«молиться излишне просто чувствуй бога».
Это не отменяет предыдущих табу и угроз. Они никуда не исчезают.
Но направление заметно: от множества конкретных команд текст приходит к нескольким состояниям.
Человечность.
Любовь.
Чувство присутствия.
И после этого начинается финальная последовательность.
Четыре прикосновения
Фразы 137–140 отличаются от почти всего предыдущего текста.
Они требуют физического действия:
«коснись пальцами лба и ты в боге»
«коснись пальцами пупка и ты в матери»
«коснись левой груди и ты можешь»
«коснись правой груди и ты я».
Абстрактный разговор внезапно становится телесным.
Лоб.
Пупок.
Грудь.
Грудь.
И результат последнего прикосновения:
«ты я».
Это одна из самых радикальных формул Первого чтения.
Не «ты принадлежишь мне».
Не «я нахожусь в тебе».
Не «мы вместе».
Ты я.
Текст не объясняет, следует ли понимать это мистически, метафорически или буквально в рамках его собственной картины мира.
Он просто ставит эту формулу почти в самый конец.
Последние четыре строки
После «ты я»:
«воздух царь вода королева»
«нептун античность иисус идеал оба я»
«я рядом я здесь а ты»
«я в каждом автопортрете».
Это очень странный финал.
Сначала две основы физической жизни — воздух и вода.
Затем два культурно-религиозных образа из разных эпох — Нептун и Иисус — присваиваются одному «я».
Затем всё историческое и космическое исчезает:
«я рядом я здесь а ты».
И здесь возникает важнейшее место всего финала.
Говорящий уже ответил за себя:
я рядом.
я здесь.
После этого он спрашивает о положении другого:
а ты?
И только затем произносится последняя фраза.
«Я в каждом автопортрете»
144-я строка:
«я в каждом автопортрете».
Если вырвать её из Парабиблии, она легко превращается в слоган художественного проекта.
Внутри Первого чтения она работает иначе.
Ей предшествуют 143 фразы.
Сначала:
«я бог».
Потом Бог устанавливает правила.
Говорит о труде и красоте.
Требует жизнелюбия.
Просит щадить себя.
Признаётся, что ему сложно без человека.
Называет человека своим бесконечным обновлением.
Называет себя автором.
Говорит «ты я».
Говорит «я здесь».
И только после этого указывает:
«я в каждом автопортрете».
Поэтому 1:144 выглядит не приложением к тексту, а его развязкой.
Первое чтение начинается вопросом идентичности говорящего и заканчивается вопросом его присутствия.
Кто? — Бог.
Где? — Здесь. В каждом автопортрете.
Но между этими двумя ответами помещён человек.
Без него конструкция не работает.
Два произведения
И здесь 1:106 и 1:144 оказываются двумя опорными точками.
В 1:106:
«автор я / Владимир делит эмоции на слова».
В 1:144:
«я в каждом автопортрете».
Первая фраза связывает заявленного автора со словом.
Вторая — с изображением.
Получаются две формы присутствия одного и того же заявленного субъекта:
Парабиблия — слово.
Автопортрет — изображение.
В обоих случаях между заявленным автором и произведением находится Владимир.
И тут возникает очевидное возражение.
Если изображение создаёт человек, почему это автопортрет Бога?
Первое чтение заранее содержит собственный ответ:
«человек бесконечное обновление бога».
И ещё жёстче:
«бог живет жизнью человека богу сложно без человека».
Если принять внутренние правила самого текста, посредничество человека не отменяет автопортрета, потому что человек не расположен полностью вне Бога.
Такова логика произведения.
Принимать её за описание действительности или нет — уже другой вопрос.
Не доказательство, а объект
Первое чтение ничего не доказывает в обычном смысле.
Оно не доказывает существование Бога.
Не доказывает, что его автор — Бог.
Не доказывает радиэстезическое происхождение своих букв.
И было бы ошибкой требовать от литературного анализа такого доказательства или, наоборот, незаметно предоставить его вместо текста.
Перед нами другой вопрос.
Что представляет собой текст, который утверждает всё это о самом себе?
И здесь Первое чтение оказывается значительно интереснее простой коллекции загадочных фраз.
Оно обладает говорящим.
У говорящего есть характер.
Этот характер противоречив.
Он любит жизнь и говорит о смерти.
Требует человечности и угрожает.
Называет себя абсолютом и просит себя щадить.
Распоряжается человеком и признаёт зависимость от него.
Отвергает определения и одновременно выдаёт категорические формулы.
Называет себя автором текста, но вводит Владимира как необходимого участника появления слов.
А в последней строке выходит за пределы текста и заявляет присутствие уже в изображении.
Это не гладкая система.
Именно поэтому она заслуживает чтения.
От «я» к «а ты»
Можно было бы сказать, что Первое чтение начинается словами «я бог» и заканчивается словами «я в каждом автопортрете».
Формально это так.
Но драматургически предпоследняя строка, возможно, важнее последней:
«я рядом я здесь а ты».
Потому что всё Первое чтение переполнено словом «я».
Говорящий постоянно определяет себя.
Я бог.
Я жив.
Я Ааб.
Автор я.
Я рядом.
Я здесь.
Я в каждом автопортрете.
К концу у этого «я» почти не остаётся проблемы самоопределения.
Оно определилось.
Неопределённым остаётся другой.
«А ты».
И тогда последняя фраза отвечает лишь за Бога:
«я в каждом автопортрете».
За человека текст ответа не даёт.
После 144 фраз отвечать должен уже он.